• Narrow screen resolution
  • Wide screen resolution
  • Auto width resolution
  • Increase font size
  • Decrease font size
  • Default font size
  • default color
  • red color
  • green color
KOSTANAY1879.RU | Костанай и костанайцы! | Портал о городе и жителях

Наши корни

Печать E-mail
Автор Administrator   
19.12.2018 г.

Воспоминания Вострикова Якова Васильевича

Моим потомкам – посвящаю

 

Москва

 

Из рассказов родителей

            Родился я в 1903 году. В семье родителей прожил до 1919 года. За эти 16 лет мне довелось много слышать из уст родителей, бабушек и дедушек о том, где и как жили наши предки. Разговоры о «Россее» велись не только в семье, но и на улице, у соседей, в «гамазине» - лавке Максима Евтеева – малакана, на завалинке около землянки. Они велись в свободное время от работы. А его, как мне помнится, у крестьян Александровки Кустанайского района было достаточно. Особенно его было много в зимние вечера. Исключение в этом отношении были кустари портной Николай Иванович Чалых, сапожник Григорий Алексеевич Кобзев, Васянька Киселев – валяльщик, овчинник (выделывал овчины, кожи) Денис (фамилию не помню) и другие. Они очень редко появлялись и почти не принимали участия в разговорах «по переливанию из пустого в порожнее». Они слишком дорожили временем. Сельские мастеровые люди производили впечатление более развитых и культурных людей, чем основная масса крестьян. Особенно выделялся Кобзев Г.А. своей тактичностью, наблюдательностью. Он больше молчал, как бы взвешивал все, о чем говорилось в компании. Он одевался намного лучше других, всегда был подтянут, не курил, не пил. После смерти первой жены Анастасии – порвал с православной верой и вступил в общество малакан, которым руководил Максим Григорьевич Евтеев.

            О чем же рассказывали родители, бабушки и дедушки в семье?

            Отец мой Василий Максимович Востриков рассказывал нам, что он родился в селе Борисово или Борисовке Лебедянского уезда Тамбовской губернии в семье крестьянина. Семья была большая – патриархальная. Главой семьи был дед Матвей Степанович.Отец был у деда первым ребенком, старшим сыном. Отец говорил, что он хорошо запомнил бабушку, которая его нянчила, и совсем не помнил мать. Она рано умерла, оставив после себя не только нашего отца, но и младшего своего сына Ивана Максимовича, то есть у деда Максима было два сына Василий (наш отец) и Иван.

            Отец хорошо запомнил образ бабушки, качавшей его в зыбке и напевавшей какую-нибудь песню. Слов песен отец не помнил, но хорошо запомнил приятный мелодичный  голос бабушки. Когда бабушка переставал петь, отец просил ее петь. Отец, вспоминая, говорил: «На всю жизнь запомнились мне приятный ощущения при засыпании в зыбке».

            «Когда я просыпался и не видел перед собой бабушку, - говорил отец, - я громко плакал и звал ее. Она немедленно появлялась, успокаивая меня, говорила: «Я здесь, сердешный, спи, спи». Тогда я обращался к ней и просил: «Бабушка, одень меня голубеньким одеялом» . Бабушка немедленно одевала меня моим любимым одеялом и я приятно засыпал.

            Много места в рассказах отца занимали рассказы о технике сельского хозяйства на Тамбовщине. Соха, серп, тяпка, цеп, телега на деревянном ходу, сани. Вот и весь несложный сельскохозяйственный инвентарь, каким пользовались крестьяне Тамбовской губернии. Этих орудий труда было вполне достаточно для обработки земли, так как ее было очень мало. Землю мерили лаптем. Большая часть лучших земель принадлежала помещикам. Ее крестьяне арендовали и отдавали помещику половину урожая и круглый год работали на помещика.

            Семья моего прадеда Матвея Степановича, как и подавляющее большинство жителей Борисовки, еле-еле сводили концы с концами. Питание было скудное. Дневной рацион семьи состоял, главным образом, из растительной пищи (горох, картофель, капуста, огурцы, помидоры, лук, чеснок, перец, яблоки). Хлеб кушали только ржаной. В урожайные годы хлеб ели досыта натуральный, без примесей суррогатов. В годы неурожайные в хлеб добавляли лебеду, просяную муку. Сеяли лен, коноплю, подсолнухи, били масло, которым сдабривали кашу и заправляли щи. Избы отопливались по-черному, то есть у печки не было дымохода, труба не выводилась на крышу. Когда топилась печь, открывали входную дверь и через нее выходил дым. Печи были большие. Они одновременно служили и банями. Бань не было, мылись и парились в жаркой натопленной печи, устеленной соломой.

            По рассказам моего отца и деда Максима его прадед Андрей обладал большой физической силой. Там, где лошадь почему-либо не могла вывезти застрявший воз, он впрягался сам и вывозил. Или подлазил под лошадь шеей, брал ее за ноги и как ягненка поднимал ее нес. Это было своеобразным спортом.

            Мать моя Нинила Степановна родилась в семье кубанского казака Степана Григорьевича Воробьева. Ее мать Ефросинья рано овдовела и вышла замуж за иногороднего – украинца Бадаженкова Ивана Ивановича, у которого была два сына. Старший сын Аким Иванович, а младший Игнат Иванович. Последний был глухонемым. Приблизительно в 1881 году у Бадаженкова И.И. и нашей бабушки родился сын Григорий Иванович. По достижению совершеннолетия женился на Никитиной Любови. У них родились две дочери: старшая Анастасия и младшая Ирина. Приблизительно в 1903 году Григорий Иванович Бадаженков был призван на Тихоокенский флот, служил он на крейсере «Варяг» и погиб под Цусимой в 1904 году.

            Тетка Любаша, так мы звали жену дяди Григория, приблизительно году в 1916-1917 вышла замуж за Кузичкина Александра, у которого был сын Федор, мой ровесник и школьный товарищ, и дочка Мария. А тетка Любаша привела с собой свою младшую дочь Ирину, которая от рождения была инвалид. У нее одна нога была короче. Ирина была от природы умнейшим человеком, жизнелюбивая, веселая, с большим юмором. Незадолго до начала войны она вышла замуж за казака. У них родилась дочка Аня, которая ныне является женой Юрченко Георгия (Жоры), проживающих в городе Стаханове.

            Когда и при каких обстоятельствах семья моего прадеда Матвея Степановича оказалась в селе Александровке.

            Переселение моих предков из села Борисовка относится в 1881 году. Моему отцу в то время было 12 лет. По рассказам – собирались долго, сушили сухари, заготовили пшена и другой дорожной снеди. Для лошадей заготовили фуражное зерно, немного сена. На повозках сделали каркасы и обтянули их пологами. Переселялась большая группа крестьян Борисовки и других сел Лебедянского уезда. Окончательно весь большой обоз переселенцев был готов к марту 1882 года. Дождавшись спада воды в реках, переселены двинулись в сторону Кустаная через следующие пункты: Лебедянь-Тамбов-Самара-Троицк-Кустанай-Александровка. Ехали медленно и долго, с остановками на отдых. В Кустанай прибыли летом 1883 года…

            Крестьянское движение нарастало в Российской империи в течение всего десятилетия 1881-1890 годов. Так, например, за эти годы в стране произошло 541 крестьянское волнение, в том числе, неоднократно поднимались на борьбу против помещиков и самодержавия крестьяне Тамбовской губернии. Правительство Александра II, а затем и Александра III применяло два средства против бунтовщиков и потенциальных бунтовщиков. Первых оно выселяло в Сибирь и Казахстан, вторых – уговаривало переселиться на новые места.

            Семья моего прадеда угодила в число бунтовщиков. Рассказывали, что наш дед принимал участие в погроме помещичьей усадьбы. Все участие деда Матвея выразилось в том, что он из амбара помещика уволок мешок с мукой. Это послужило основанием, чтобы приговорить его и его семью к высылке в Тургайскую область, Кустанайский уезд. Отец рассказывал – высланных и переселенцев провожало все село, стоял сплошной плач. Представление, как у провожавших, так и отъезжавших было такое, что люди едут с семьями на верную смерть.

            Как только доехали до Самары, так переселенцы стали все чаще и больше получать от местных жителей информации о Кустанайщине, как о золотом крае, где всего много и все очень дешево. Рыдания сменились надеждой. Все переселенцы повеселели.

            В Кустанай они прибыли в июне 1883 года. А предыдущий 1882 год был годом засушливым, неурожайным. Ранее прибывшие поселенцы Кустаная испытывали большую нужду. Это повергло наших дедов в уныние. В Кустанае тогда жило всего семей 200. Жили они в землянках. Решено было продвинуться дальше вниз по левому берегу реки Тобол до поселка Александровка, что находился в 40 верстах от Кустаная. Прибыв на место, деды застали там лишь пять семей, которые рассказали о том, что место действительно богатейшее, что им нравится оно и посоветовали нашим дедам поселиться здесь. Деды мои снова воспряли духом, увидя, что земли очень много, кругом растут богатейшие травы, недалеко лес, много дичи, в Тоболе и озерах много рыбы. На другой же день после приезда, пошли на озеро, которое позднее было названо Митриевым озером, что находится в полукилометре от Александровки, на правом берегу Тобола. Только три раза забрели бреднем и вытащили четыре ведра отменных карасей. «Караси то, как поросята», - говорил дед Матвей.

            Вскоре отдали (наняли) отца и его младшего брата Ивана в пастухи одному казаху Гончарина аула, зимовка которого находилась в двух-трех верстах от Александровки, на правом берегу Тобола. Пасли они овец вместе с такими же подростками-казачатами, как и они. На лето казахи откочевывали на большие озера, что находятся в 20-25 верстах от Александровки вглубь степи от левого берега Тобола. Позднее на том месте была нарезана земля для крестьян села Александровки, получившая название «Дальний пай».

            Все переселенцы получили в надел по 10 сотенных десятин на мужскую долю (1 десятина = 30 саженей х 100 = 4000 квадратных саженей). Земля – целинная, плодородная. Переселенцы ходили, смотрели и восторгались. Каждому переселенцу земля давалась в трех местах. Эти места назывались паями. Ближний пай находился от села на расстоянии 4-5 километров, средний – на расстоянии 8-10 километров и дальний – в 15-20 километрах от села. Ближний и средний пай были отведены под посевы зерновых культур, подсолнечника, на дальнем пае оставляли всю землю под сенокос. За 32-40 лет город Кустанай вырос и обстроился. Так же выросло население сел: Давыденовки, Жуковки, Александровки, Борисо-Романовки, Михайловки, Степановки, Борового, Надеждинки, Воскресенского и других. Села большие с населением от 100 до 500 дворов. Большинство названных сел выросли на левом берегу Тобола (Давыденковский на расстоянии 18-20 верст от Кустаная, Жуковка – 35 верст, Александровка – 40 верст, Борисо-Романовка – 45 верст, Надеждинка (немецкий поселок) – 50 верст, Воскресенский (тоже немецкий) 57 верст).

            Александровка растянулась примерно на 4 километра вдоль Тобола.

            Кроме больших земельных наделов переселенцы брали сколько могли обработать, землю под гумно, под огород и под навозные кучи (в течение зимы навоз вывозили за село, складировали в кучи, а после окончания сева навозные кучи разваливали, заливали водой, мяли, делали навозные кирпичики (кизяк), сушили и таким путем получали топливо). Это было основным топливом.

            Кустанайские степи были богаты пушным зверем. Много водилось волков, сурков, хомяков, песцов, ежей, лосей, джайранов, барсуков, за       йцев, тушканчиков, диких коз, диких лошадей Пржевальского, горностаев, хорьков. Много было разных птиц: дрофы, журавли, гуси, казара, куропатки, касачи, перепелки, жаворонки, коршуны, сороки, грачи, вороны, грифы, скойчки, голуби, воробьи, ласточки, снегири, кукушки, утки, лебеди, совы и другие.

            Весной в конце апреля в начале мая, в течение 10-12 дней летят на гнездовья  в район дальних паев, на озера и лиманы перелетные птицы: гуси, казара, утки, дрофы и журавли.

            В дни перелета в небе, обычно, стояло почти непрерывное курлыкание птиц. Птицы летали стаями по 100-200 штук (гуси, казара), по 20-30 штук (лебеди, дрофы, журавли). Птицы летели не только через Алесандровку, но через все села на всем протяжении реки Тобол. Какая же была масса птиц!!!

            В конце лета, в разгар уборочной кампании птицы, пополнив свои стада молодняком, возвращались зимовать на юг. По пути делали большие остановки на пшеничных полях и кормились отборными колосьями.

            На правом берегу Тобола находились казахские зимовки, в которых жили зимой кочевники. Жилища их были весьма и весьма примитивными. Зимовки (землянки) сложены из дерна, снаружи и изнутри обмазаны глиной. Потолки не обмазаны (не заштукатурены). С них свисают ветки, набросанные сверху на потолок. На ветки набрасывают солому, а на солому землю. В землянке имеется голландская печь с вмазанным котлом и выведенным через крышу дымоходом. Кроме этого посредине землянки стоит большой таган, на котором стоит котел, а под котлом горит огонь. Дым из-под очага выходит через отверстие (круглое) в крыше.

            К землянке вплотную пристроены сараи и амбары. Таких землянок в ауле, как правило, было в одном ауле штук 10-15. Все надворные постройки весьма примитивным (плети не обмазаны). Ранней весной казахи перебирались из землянок в кибитки. Кибитки ставились около землянок. А недели через 2-3 их переносили на расстоянии 3-4-х км от землянок в сторону леса, где высокие прошлогодние травы. Туда перегоняли скот. Там он пасся до июньской откочевки на левую сторону Тобола на расстояние 25-30 верст от реки, на озера, находящиеся за дальними крестьянскими полями. До тех пор, пока не была на реке Тобол сооружена водяная мельница с большой плотиной (высотой в 25-30 метров длиной 70-100 метров), во время откочевки на озера казахи перегоняли рогатый скот, лошадей и овец через Тобол вброд, так как река была узкая и мелкая. После того, как Тобол был перепружен, вода в верхнем б… поднялась высоко, и глубина реки от мельницы (которая была поставлена ниже Александровки и напротив края Борисо-Романовки) и до поселка Жуковка достигала 2-6 метров. После этого кочевники стали перегонять свои стада через реку по Александровскому мосту. С раннего утра и до поздней ночи через Александровку гнали большие табуны скота и тянулись обозы с домашним скарбом и людьми. Все это сопровождалось криком, шумом, блеянием овец, мычанием коров и ржанием лошадей, скрипом колес арб, ревом верблюдов. Это продолжалось дней 10-12. Все это было похоже на весенний и осенний перелеты птиц. Казахи кочевали на те же озера, куда летели птицы. Район озер очень большой район. На сотни, а может быть и на тысячи километров он тянется. Там были обильные пастбища, чистейшая озерная пресная вода.

            Каждый аул знал группу своих озер, где они все лето кочевали. Поэтому, как только кочевники со своими стадами приближались к озерам, они рассредоточивались, и каждый аул направлялся в сторону своей группы озер. Кочевья одного аула от другого находились на расстоянии нескольких десятков километров. На летних пастбищах был простор и обилие кормов.

            В озерах было много рыбы и много водоплавающей птицы. Но коренные жители (казахи) не промышляли ни тем, ни другим. Они занимались скотоводством. И очень немногие из них зимой промышляли пушным зверем. Ставили капканы, сети, петли и оселки на волков, горностая, зайцев и лис. Этим главным образом занимались русские и украинские переселенцы.

            Среди казахов были охотники, которые занимались охотой на лис, горностаев и других зверьков с помощью птицы-беркут. Они поражали русских переселенцев большой эффективностью такой охоты.

 

Мой отец и дядя Иван толмачи

            Мой отец и дядя Иван лет 6 или 7 работали по найму у казахов. Летом они пасли скот, а зимой ухаживали за молочными коровами, за рабочими лошадьми. Остальной скот круглый год находился на подножном корму. Зимы в Кустанайской области бывают снежными и морозными. Тем не менее весь скот, кроме молочных коров, баранов, которые предназначены на убой для текущего питания, разъездных лошадей, добывали себе корм из-под снега сами.

            На зимних пастбищах скот шел в следующем порядке: впереди шли лошади, за ними рогатый скот, а замыкали овцы.

            Казахи, имевшие большое поголовье скота, перегоняли свои табуны на зиму на юг, в тургайские степи, где меньше выпадало снега. Там зимовка протекала более спокойно, скоту относительно легче было добывать корм.

            История кустанайских степей знает такие годы, когда осенью шли обильные дожди и мокрый снег, ударял сильный мороз, тогда и кормовые травы оказывались подо льдом и снегом. Это приводило к массовому падежу скота.

            Мой отец и дядя Иван в совершенстве овладели казахским языком. Они овладели казахским фольклором. Они обогатили свою память народными былинами, сказаниями, сказками, пословицами, поговорками, загадками, знали всех мусульманских святых, знакомы были с основами Корана. В таком же совершенстве овладел казахским языком и фольклором дядя Аким Иванович Бадаженко (сводный брат моей матери). Отец, дядя Ивана и дядя Аким были настоящими толмачами. Когда они встречались с казахами темной ночью, разговаривали, то их принимали за казахов.

            Все, кто из переселенцев овладел казахским языком, тем намного легче жилось. Они свободно вступали в контакты с казахским населением. На базарах и ярмарках им приходилось иметь дело, главным образом, с коренным населением, которое или не знало, или очень плохо знало русский язык. Русские, как правило, продавали пшеницу, овес, муку, а покупали у казахов скот, овчины и кожи. Запомнились мне рассказы отца о том, как однажды его дед Матвей Степанович вывез на базар для продажи пшеницу, как к нему подошли два казаха, пощупали, понюхали, попробовали на зуб и сказали: «Жаман бидай». Дед ответил тем же незнакомым ему словом: «Жаман, жаман, родимый». В это время подошел мой отец, обращаясь к деду сказал: «Дедушка, зачем же ты хаешь свой товар? Так будешь торговать – не продашь пшеницу. Кто же станет покупать плохую пшеницу». «Они лала, лала и вихрь их знает що они лопочут».

            Запомнился мне еще один эпизод из рассказов отца. На одном из летних базаров он купил телку и пустил ее в александровский табун. Примерно недели две телка вела себя вполне благополучно пристойно. Она скоро привыкла к нашему двору и стала почти самостоятельно возвращаться с пастбища домой. Но так думали мои родители, хозяева телки. А сама телка, видимо «думала» по-другому, присматривалась, «изучала» обстановку, ждала удобного случая, чтобы удрать в свой родной аульный табун.

            В один, для телки, прекрасный день, когда начался зык, все рогатые друзья задрали хвосты и побежали к озеру, чтобы окунуться в воду и тем самым парализовать на время болезненную возню вызревающих молодых оводов, отложенных в их коже. Побежала и наша телка. Но она, по рассказам пастуха, побежала совершенно в ином направлении, скрылась, так и потерялась. Это было большим ударом по экономике семьи. Телка должна была стать коровой-кормилицей.

            Отец долго искал телку. Он объездил все прилегающие населенные пункты, их табуны, расспросил многих пастухов и просто встречавшихся людей, пока не набрел на одного подпаска-мальчугана, который видел телку в обществе неизвестного бугая. Мальчик показал, куда, то есть в каком направлении они пошли. В этом же направлении паслись стада аула, в котором родилась и росла телка. Отец понял, что телка убежала к своим сородичам.

            На следующий день отец поехал на правую сторону Тобола к кочевьям того аула, родом из которого была телка. Он походил по кибиткам и старательно расспрашивал про беглянку телку. Расспросы вел на русском языке, делая вид, что он не знает казахского языка. В одной из юрт, расспрашивая женщин на русском языке, который его собеседницы очень плохо знали, одна старая женщина, обращаясь на казахском языке к вошедшему сыну, сказала: «Я говорила, что приблудную телку давно надо было зарезать». На сетование матери сын ответил: «Зачем ее резать? Ее надо пустить на племя. Она зимой будет коровой. Резать надо однорогую. Она старая и яловая». Мать: «Вы дождетесь с отцом, русский увидит ее и уведет». Сын: «Не увидит… Она в надежном месте». Мать: «В каком это таком надежном месте?» Сын: «Около старого Серсембаева колодца».

            Таким образом, отец получил точные координаты местонахождения телки. На следующий день отец поехал вместе с дядей Иваном к местонахождению телки. Телка была в табуне на пастбище недалеко от старого Серсембаева колодца. Ее поймали и привели домой.

 

На заработки в Аман-Карагай

            Аман-Карагай – район, расположенный на правом берегу Тобола на расстоянии километров 100 от него (Тобола). Замечателен он сосновым бором. Там растет строительный сосновый лес. Оттуда получали кустанайцы и новоселы строительный лес для постройки домов и необходимых надворных построек. Там всегда были нужны рубщики и пильщики леса.

            Земли в Александровке и других селах кустанайщины было много. Земля хорошая (двухметровый чернозем), нетронутая целина. Но ее можно было обработать, имея волов и лошадей, имея необходимы сельскохозяйственный инвентарь, инвентарь более сложный и дорогой, чем в Тамбовской области. А этого у моих дедов не было. У них не был денег, чтобы приобрести рабочий скот, железный плуг. Поэтому мой дед Максим с сыновьями Василием и Иваном, взяв с собой топоры, пилы и точило отправились в Аман-Карагай. Там они быстро нашли работу.

            Работали день целый с раннего утра до позднего вечера. Но зато зарабатывали, рассказывал отец, хорошо. Они были уверены, что за лето заработают столько, что им хватит денег на то, чтобы поправить свое хозяйство, купить корову, лошадь, овец и необходимый инвентарь. На деле получилось другое. Заработок был не твердым и не постоянным. После выполнения подряда у одного хозяина надо было искать другого, не все хозяева платили так, как первый и получилось, что заработанных денег не хватило на все то, чтобы так быстро осуществить свою крестьянскую мечту. Чтобы завести свое хозяйство, деду с двумя сыновьями пришлось поработать не одно лето, а несколько лет. К тому времени отец и дядя Иван возмужали. Дед Максим решил женить своего старшего сына – Василия.

            Отец был среднего роста, блондин, хорошо сложен, физический сильный, но имел один порок. Он был рябой. Это мешало подобрать себе невесту. Девушки обходили его своим вниманием, женитьба отца откладывалась. Потом одна девушка пренебрегла этим «пороком» и приняла предложение отца. Послали сватов… Бытовал неписанный закон, который почти все крестьянские семьи выполняли, родители невесты не сразу соглашались выдать свою дочь замуж, а под разными предлогами отказывали. Сватовство длилось недели две. Наконец, родители невесты согласились, состоялись смотрины (помолвка), назначили свадьбу и стали готовить жениха к венцу. Купили отцу сапоги (это были его первые сапоги), сатиновую рубашку яркого голубого цвета, сшили пиджак, брюки, картуз и, конечно, калоши. Назначили день свадьбы. Брак считается состоявшимся, когда молодые обвенчаются.

            Наступил день свадьбы. Молодых привезли в церковь для свершения обряда венчания. Степень торжества зависит от степени зажиточности молодых, их родителей, от того, сколько заплачено священнику. Когда венчали богатых, то присутствовал весь церковный клир и хор. Бедняков венчали священник и дьякон, без хора. Даже венцы были разные. Для богатых использовались венцы золотые, красивы, а для бедняков – медные.

            Прежде, чем возложить (надеть) венцы на головы молодых, священник спрашивает вступивших в брак, по желанию ли они вступают в законный брак. Отец ответил утвердительно, а его невеста сказала «нет», что ее принудили родители. Это было величайшим ударом для отца. Свадьба не состоялась. Это считалось большим позором. На какое то время отец продолжал быть холостым. Первую невесту отца я знал. Она вскоре вышла замуж за другого молодого человека, который ей нравился. Я знал ее детей, один из которых был моим ровесником.

            Спустя год дед Максим и другие родственники посоветовали отцу жениться на нашей матери Ниниле Степановне Воробьевой, неродной дочери Бадаженко Ивана Ивановича. Отец согласился, но не был уверен, что ее отдадут за него. Он не был уверен потому, что И.И.Бадаженко был зажиточным крестьянином. Его хозяйство было близко к кулацкому хозяйству, а отец пас скот у казахов. Он не был уверен еще и потому, что мать была красивой девушкой, за ней ухаживал сын зажиточного крестьянина. А потом он рябой, из-за этого «недостатка» одна уже отказалась от него под венцом. Все это мучило отца. Своими переживаниями отец поделился с дедом Максимом. Прежде чем посылать сватов дед Максим встретился с отчимом матери Бадаженковым И.И. и прощупал его отношение к возможному сватовству. Дед И.И.Бадаженко был человеком сообразительным. Он смекнул, что дармовая рабочая сила сама идет к нему в руки.

            Убедившись, что отчим нашей будущей матери дал понять, что отказа не будет, немедленно послали сватов. Первый вечер сваты просидели до глубокой ночи и не могли уговорить родителей второй невесты отца. Решили, что они не соглашаются для приличия, соблюдая вековые традиции. Второй заход окончился ничем. Третий и четвертый заходы окончились тем же. Отец нервничал, искал встречи с невестой и хотел с ней напрямую поговорить, но она перестала выходить на улицу. А главное родители невесты не соглашались, но и не отказывали, а под разными предлогами откладывали «подумаем», поговорим с невестой, «скоро пост» и прочее.

            Результаты каждого захода обсуждались на каждом семейном совете, подробно разбирали то, что говорили мать и отчим невесты. Все как будто бы говорило за то, что «суперечке нема», а тянут и тянут. В чем дело? Чтобы узнать причины затянувшегося сватовства, дед Максим и сваты предприняли «обходное движение» нелегально заслали в дом к невесте своих «разведчиков» - подруг невесты… Выяснилось, что в семье невесты полный раскол. Отчим настаивает на том, чтобы не тянуть время, немедленно согласиться на выдачу Милки замуж, его поддерживает старший сын Бадаженкова Аким, дружок жениха. Но невеста ни за что не желает выходить за рябого. Ее поддерживает мать. Бабушка, помня свое горькое первое замужество, уговаривала деда Ивана: «Не надо девочку неволить. Она еще мала, нехай побудэ в дивках». Дед Иван, доказывая свою правоту, говорил бабушке и матери: «Якиж вы дурни що за бида, что рябый. Васильне просто хороший человек, он мастеровой человек. Он может гарбу сделать, может чоботы шить, валенки латать. А тэ что вин рябый, то пустое. Зато каждая его рябинка стоит полтинку».

            Наконец деду Ивану надоело уговаривать жену и падчерицу и он продиктовал свою волю. На пятом заходе сватов он, не спрашивая никого, дал согласие на выдачу своей падчерицы замуж, угостив сватов уже не чаем, а водкой.

            Состоялась свадьба. Отец рассказывал, с каким волнением он второй раз переступал порог церкви в качестве жениха. Он боялся второго конфуза: «А вдруг и Милка откажется под венцом».

            После отказа под венцом, никто не вправе принудить невесту или жениху вступить в брак. Это один из канонов православной церкви, оберегавший девушке от насильственной выдачи замуж за нелюбимого. Этим правом пользовались  девушки смелые и решительные.

            Наша мать долго не соглашалась выйти замуж за отца не потому, что он ей не нравился, а потому, что велики были среди крестьянок девушек предрассудки. Парень, от которого под венцом отказалась невеста выйти замуж, считался полувдовцом, что с ним не будет счастья. С другой стороны мать знала, что Васенька Колокольчиков (у деда Максима был голос «тонкий», высокий. Когда он говорил, а говорил он очень быстро, то создавалось впечатление, звенит колокольчик. За это его прозвали Колокольчиком) трезвый молодой человек. Он не пил водку, развитой, в совершенстве знал казахский язык, трудолюбивый, мастеровой человек. Они никогда не участвовал в уличных драках, умел читать и писать. Все эти качества отца привлекали мать, и поэтому она пренебрегла его «пороком», рябинками и согласилась выйти замуж за полувдовца.

            К этому времени у Колокольчиковых уже была корова, лошадь, овечки и куры. В доме не было женщины. Поэтому наша мать на второй же день после свадьбы стала полноправной хозяйкой. Это, как можно было понять из ее рассказов, ей нравилось, ей завидовали многие ее подруги, которые вошли в семьи, где было несколько невесток и свекровь. Мать была счастлива, а отец почувствовал себя «на девятом небе». Вскоре он перестал обижаться на оспу, оставившую свои следы на его лице, из-за которых он там много пережил неприятностей.

            Вскоре у них родился сын, которому дали имя Андрей в память одного из прадедов. Молодая чета была безгранично счастлива. Они зажили своим домом, вели свое карликовое, бедняцкое хозяйство и были весьма довольны. Тем временем Андрюша рос и хорошел. Мать рассказывала он был необыкновенно красивым и смышленым ребенком. Все родителям кажется, что их дети «необыкновенно красивые и умные». По-видимому, в этом отношении, наша мама не была исключением.

            Когда Андрюше было два годика, отец приобрел крохотного щенка и подарил ему. Андрюша был безгранично рад отцовскому подарку, не расставаясь с ним ни днем, ни ночью. Родители были этому рады. Андрюша стал их меньше отрывать от дел. Особенно большая дружба Андрши со щенком установилась на сенокосе. Они целыми днями играли, бегая потраве, гоняясь за стрекозами, ловили кузнечиков. Однажды во время обеда или завтрака Андрюша обратился к родителям на своем детском языке со следующими словами: «Мама, мама, дамка ист, ист». «Да, да, сынок, дамка тоже обедает». Через некоторое время Андрюша обратился к отцу со словами: «Тятя, тятя, дамка спит…» «Да, да, Андрюща, дамка поела, а теперь спит. Она такая же умница, как и ты». Отец потрепал Анндрюшу по головке и поцеловал его.

            Родители пошли на работу. С ними побежал и Андрюша. Через какое-то время отец попросил мать принести попить айрану. В любую пору полевых работ крестьяне обязательно брали с собой кадку кислого молока. Весна и особенно лето на кустанайщине жаркие, знойные. Привезенное на стан кислое молоко начинало бродить и еще больше становилось кислым. На стану, под палаткой или в балагане выкапывали яму по размерам кадушки, наливали в яму воды и ставили туда кадушку с кислым молоком. Такая кадушка с кислым молоком была на сенокосе и у наших родителей. Когда мать открыла кадку, чтобы взять молока для айрана, она громко взвизгнув от охватившего ее страха, выбежала из палатки. Добежав до отца, мать заикаясь, сказала: «Там какой-то зверь». Отец быстро побежал с косой в руках на стан. Осмотрелся кругом, никакого зверя не было видно. Он осторожно подошел к палатке, заглянул во внутрь ее. В палатке никого не было. В это время подошли мать с Андрешей. «Где же твой страшный зверь?» - спросил отец. «Может быть убежал», - сказала мать. «Не мог он никуда убежать. Кто он был – волк, барсук или лиса?» Нет, не волк, не барсук и не лиса. Какой-то маленький зверек. Я его не рассмотрела». «И ты так испугалась маленького зверька? Может быть это мышь была? Мышь зверь опасный…» «Да ну тебя… Я испугалась от неожиданности. Разве я могла подумать, что он заберется в кадку». «В кадку!» Отец быстро подошел к кадке, снял с нее деревянную покрышку и на какое-то мгновение оторопел от изумления, а потом вдруг разразился истерическим смехом. Отец опустил руку в кадку и извлек оттуда счастливую дамку.

            Дамка весело повизгивала, махая своим крохотным хвостиком. Мать, всплеснув руками, разразилась громким хохотом. Только Андрюща смотрел на родителей и не понимал, над чем они смеются. Об этом эпизоде родители часто рассказывали. И всякий раз это вызывало у нас смех и восхищение заботой старшего брата о Дамке.

 

Переводчик начальника землеустроительной партии (землемера)

            Население Кустаная и уезда со сказочной быстротой увеличивалось. Так, например, летом 1879 года к месту застройки будущего города Кустаная прибыла первая партия переселенцев в количестве немногим более 1000 человек. А спустя десять лет его население превысило 18 тысяч человек. Газета «Оренбургский листок» назвала Кустанай «русским Чикаго»…

            Кустанай рос быстро. По инициативе духовенства города и администрации в 1895-1896 годах в самом оживленном месте на Базарной площади был построен большой православный собор. Всего в городе в это время насчитывалось 5 церквей и две мусульманские мечети, которые по красоте и богатству не уступали православному собору. В городе было свыше 40 трактиров и пивных. Быт многих горожан отличался дикостью и бескультурьем. Обычными явлениями в городе были пьянство и драки.

            Более быстрыми темпами росло сельское население уезда… С каждым годом увеличивалось в каждом селе число крестьянских хозяйств. С ростом населения росла необходимость проведения землеустроительных работ. Надо, чтобы каждая община пользовалась определенным земельным участком с очерченными границами, отделяющими его от участков других сел и казахских земель.

            Эти работы проводили специальные землеустроительные партии во главе с техником землеустроителем-землемером. Одна из таких партий дислоцировалась в Александровке. Она проводила землеустроительные работы в Александровке, Жуковке, Давыденовке и Борисо-Романовке. При проведении землеустроительных работ часто возникали споры с коренным казахским населением по поводу того или иного земельного участка. Надо было разъяснять казахам, почему землеустроители проводят межи, могут ли они (казахи) перегонять свой скот через земли крестьян во время весенних откочевок на левую сторону долины реки Тобол, в район озер и обратно и прочее. По всем возникавшим недоразумениям в спорах между землеустроительной партией и казахским населением и отдельными казахами землемер мог вести разговор только на казахском языке. А он его не знал. Поэтому в штате землеустроительной партии была предусмотрена должность переводчика. На эту должность землемер пригласил нашего отца Василия Максимовича Вострикова, как в совершенстве владеющего казахским языком.

            Отец был у землемера не только переводчиком, но и кучером, и поваром, и домашней работницей. Он выполнял все домашние работы. На эту службу отец поступил в том самом году, когда Андрюша искупал щенка в кадке с молоком. В обслуживании семьи землемера помогала отцу мать. Родители уважали своих хозяев.

            Землемер  и его жена, как рассказывали родители, щедро им платили и дружили с ними. Землемеру нравилось, что отец совершенно не пил водку, тянулся к книгам, читал книжки, которые он ему давал. До знакомства с землемером отец читал Библию и Евангелие. Землемер приохотил его к чтению сказок, политических книжек и газет. Землемер (к сожалению, я не запомнил его фамилию и имя отчество), по словам отца, был не доволен самодержавными порядками, критиковал попов за их жадность и блудливость.

            При встречах родителей с семьей землемера в праздничные дни центром внимания был Андрюша. Он был необыкновенно красив, мил и смышленый мальчик. Своей детской непосредственностью он смешил хозяев. Они с ним охотно играли, тискали и забавлялись его смехом. У землемера отец прослужил 3 или 4 лета. Землеустроительная партия работала только летом. На зиму землемер уезжал куда-то на отдых и обработку материалов. За эти 4 года семья родителей увеличилась. У Андрюши появились две сестренки. Ему стало жить веселее.

            Андрюше исполнилось 6 лет. Родители отметили его день рождения. Мать испекла пирог, а отец дал Андрюше 3 копейки, сказав: «Это, сынок, тебе на конфеты. Пойди на базар и купи себе конфет». Андрюша, конечно, был безгранично рад и стремглав помчался на знакомый ему базар. На базаре, как рассказывали родители, ему нравилось бывать, а теперь вдвойне. Он ведь получил  такие «огромные деньги». Добежав до ряда, где торговали всякими сладостями и конфетами, стал внимательно рассматривать заветные товары, разложенные на земле брезенте. Он внимательно следил за подходившими мальчишками, которые давали монету или два яйца, получали положенное количество конфет и тут же их поедали. Анндрюше стало жаль тратить такую большую сумму денег на такое пустяковое лакомство, конфеты. Он отошел от конфетного ряда с монетой, крепко зажатой в кулачке.

            Андрюша прошелся по другим торговым рядам и подошел к палатке, где продавали глиняную посуду. Тут он вдруг вспомнил, как мать сокрушалась по поводу того, что она разбила горшочек, в котором готовила сестренкам кашу. Андрюша протянул ручонку продавщице и передал ей с глубоким вздохом свои заветные три копейки. Продавщица взяла монету и с изумлением посмотрела на мальчонку: «Милый мой красавчик, у меня конфет нема. Ты пойду вон туда, там продают конфеты, милок…» Мне конфеты не нужны» - с явным сожалением сказал Андрюша. «Як не нужны… Воны ж сладки. Так чего же тоби треба?» «Горшочек!» - выпалил малыш. «Який же горшочектоби треба? И чого ж ты с ним будешь робить?» «Нет, не работать, а кашу варитьМашеньке». «Ой, золотце мое, який же ты разумный». Продавщица взяла горшочек и подала Андрюше… Андрюша готов был немедленно побежать, но продавщица его остановила, сказав: «Пидожды, пидожды, тоби треба даты сдачу. Горшочек стоит две копейки, а ты дав тры», - и вручила ему копейку. Андрюша был безгранично счастлив. Он быстро побежал в торговый ряд, где продавали сладости, и на оставшуюся копейку купил три конфеты с махорчиком, которые положил в горшочек. Андрюша быстро добежал до дома, из всех сил толкнул входную дверь и, как на крыльях, влетел в избу. Очутившись перед столом, за которым сидели родители, он торжественно поставил перед ними горшочек с конфетами. Родители с удивлением спросили: «Андрюша, что это?» «Это горшочек для Машеньки. В нем ты будешь варить ей кашу…»

 

Мое детство

            Родился я в том самом селе Александровка, в котором родился старший брат Андрей, сестры Маша, Катя, Поля и брат Саша. У родителей были и еще дети, но я не запомнил всех имен и последовательности появления их на свет. Из рассказов родителей знаю, что у них было всего двенадцать детей. Двух последних, что родились после меня, я хорошо помню. Это были сестренка Маша и братишка Коля.

            Из всех братьев и сестер Коля был единственным в семье ребенком блондином, унаследовавшим черты лица отца. Остальные же были брюнеты.

            С тех пор, как только стал себя помнить, я жил в большой семье, где было кроме меня много детей. Помню мать, которая всегда сильно уставала от домашней работы и заботы о нас.

            Из рассказов родителей, старшего брата Андрея и старшей сестры Поли я знаю о своем первом, почти «космическом» полете. Мне было месяцев 8-10, когда мать лежа на печи, прикармливала меня жовками, на какое-то время заснула и выпустила из рук рубашонку, за которую держала… Я немедленно «воспользовался» этим и прыгнул через мать вниз головой. Удар по голове был настолько сильным, что у меня из носа выскочили жовки (когда грудных детей начинали прикармливать, то первый месяц мать разжевывала хлеб и давала собственным пальцем младенцу в ротик. Разжеванный таким образом хлеб назывался «жовками»). Сотрясение мозга было настолько сильным, что я потерял сознание. Трое суток я находился без видимых признаков жизни. Родители считали, что я убился насмерть и что вот-вот отдам душу богу. Отец приготовил гробик и крест. Мать, обливаясь слезами, стоя на коленях перед образами, просила господа бога простить ее за то, что по ее вине Яшенька убился. Она горячо просила «создателя» вернуть младенца к жизни… На третий день, как рассказывали родители, я запищал, мать немедленно дала мне грудь и я вцепился как клещ, стал энергично сосать. Насосавшись, я уснул и проспал полдня. После сна я опять с аппетитом покушал. И так постепенно я стал приходить в норму. «Полет» с печи не прошел для меня бесследно. Примерно года через два или три у меня начались припадки. Почти ежедневно, в одно и тоже время, где я сидел или стоял, терял сознание, падал и засыпал. На время такого сна в доме создавали абсолютную тишину и покой. Детей немедленно выносили, все работы, которые сопровождались стуком или скрипом, прекращались. «Сон» продолжался часа полтора-два. После пробуждения, рассказывали родители, я чувствовал большую усталость, слабость. Припадки продолжались лет до 8-9, а потом прекратились.

            Никто из соседей, в том числе и дети, не подозревали, что у меня были припадки. Если во время припадка кто-либо из соседей заставал меня «спящим» и спрашивал: «Что это Яшка то не вовремя спит?» То ему отвечали: «Да что-то он приболел». Поэтому никто из моих сверстников никогда не дразнил меня «припадочным». И сам я долгое время об этом не знал. Мне об этом рассказали тогда, когда я стал уже совсем взрослым.

            Я помню некоторые эпизоды из своего самого раннего детского возраста. На всю жизнь запомнилось мне, как я однажды летом, находясь в избе один, влез на окно, ногами встал на косяк, а головой уперся в верхний косяк и я с гордостью подумал: «Какой же я большой». Мне очень хотелось, чтобы кто-нибудь из членов нашей большой семьи увидел меня. Но дома никого не было. За окном на завалинке сидели женщины, среди них находилась наша мать. Она сидела, как раз, напротив того окна, на косяк которого я встал. Окно маленькое, стекла одинарные, голоса беседующих женщин хорошо прослушивались. Я постучал в окно, мать немедленно повернулась ко мне и спросила: «Чего ты стучишь?» Я обратился к ней со следующими словами: «Мама, смотри какой я большой». «Да, да, сынок, ты у нас уже большой. Только беда вот, ты опять написал на окне». «Мама, это кошка написала».

            Этим же летом мы с соседской девочкой Стешей Киселевой сидели около их амбара и самозабвенно играли. В это время из норы выскочила мышь, которую я мгновение ока схватил со словами: «Моя чилика» (так дети называли воробьев), и побежал домой. Стеша во всю прыть пустилась за мной с криком: «Отдай мою чилику». С крепко зажатой в ручке пойманной «чиликой» мы вбежали к нам в избу, дома были родители, Андрей, Саша и Поля. Все бросились ко мне и Стеше со словами, что это не чилика, а мышь. Тем временем за мной неотступно бегала кошка, мяукала, умоляя меня передать «чилику» в ее распоряжение. Помог кошке Андрей. Он поймал меня, разжал мой богатырский кулак, взял мышь за хвост и обратился ко мне со следующими словами: «Ты посмотри, Яша, какая же это чилика. У чилики нет такого хвоста. У чилики крылышки, чилика летает, а мышь ползает. Вот и кошка об этом говорит. Давай мышку кошке отдадим. Она тебе спасибо скажет». Я согласился. Андрей бросил полуживую мышь кошке, она ее моментально скушала.

            Мне было лет пять, когда я заметил, что отец и братья собирают несложный почвообрабатывающий инвентарь (плуг, бороны, ярма, тягла), подмазывают дегтем колеса телеги и рыдвану (четырехколесная гарба, в которой возят сено, солому, скошенную пшеницу). Это было ранней весной, за неделю или две до пасхи. Я понял, что собираются ехать на пашню, то есть в поле, где будут пахать и сеять пшеницу. Мне очень хотелось вместе с братьями поехать в поле. Но я твердо знал, что меня не возьмут. Тогда я решил никого не просить об этом, чтобы взяли меня в поле, а убежать далеко за село по дороге, по которой будут ехать наши в поле и таким образом поставить их перед фактом. Они обязательно возьмут меня с собой. Убежал я действительно далеко. Свернув направо в кусты и засел. В кустах, как мне показалось, я сидел долго, а мои братья все не ехали. Наконец показались долгожданные подводы, груженные плугом, бороной, ярмами, семенным материалом, сеном, палаткой, зипунами, тулупами и шубами. Впереди бежала дамка и к удивлению братьев не просто, как обычно, спокойно бежала за подводой, а шла как по следу зверя. Она то и дело останавливалась тщательно вынюхивала что-то, всматривалась вперед и по сторонам. Вдруг Дамка метнулась вправо и понеслась, стремглав к кустам. Это еще больше озадачило Андрея и Сашу. В кустах Дамка с кем-то возилась и подпрыгивала. С кем это? Со зверем! Тогда почему же не лает. И каково же было удивление моих братьев, когда они увидели меня, весело играющим на воображаемой гармонике «тинаре, тинана…» Навстречу ко мне быстро побежал Андрей с кнутом в руках. «Ах ты лысый бродяга! Как ты сюда попал? Что нам с тобой делать?» Если бы я был ребенком здоровым, то наверняка бы слегка кнутом меня похлестали, а может быть и отправили меня бы своим ходом домой. Вся сложность создавшегося положения состояла в том, что меня нельзя было не только кнутом бить, но нельзя было ругать. Братьям ничего не оставалось сделать, как сменить гнев на милость, посадить на повозку и везти меня на пашню.

            Через какое-то время с первой подводой поровнялась старшая дочь Максима малакана Пашанька. Она откуда-то шла в село. Братья попытались было меня уговорить вернуться домой с Пашанькой. Но я наотрез отказался. Тогда Пашанька со словами: «Что тратите время на уговоры», - схватила меня и потащила. Я попил благим матом и вырывался. Убедившись в безнадежности вырваться из рук Пашеньки, я пустил в ход зубы. Пашенька вынуждена была отпустить меня.

            Андрей, опасаясь, чтобы со мной не произошел припадок, взял меня на руки и сказал: «Какой же ты чудак. Пашенька пошутила, а ты – плакать и кусаться. Смотри, даже Дамка смеется…» Андрей посадил меня рыдвану, дал мне кнут, сказав: «… будешь править быками. Нам надо на место приехать засветло, чтобы