"О нижеследующих обстоятельствах, игравших в моей жизни самые серьезные роли..."

1923 год

В Оренбург, Киргизской областной контрольной комиссии, копия в центральный контрольной комиссии, копия Кустанай губернской контрольной комиссии

Исключенного члена РКП (партийный билет №142741) Муллахасана Мухамеджановича Усманаева

Заявление

            Предоставляя при сем копии выписки из протокола заседания Кустанайской губернской контрольной комиссии от 29 января сего года и учетно-воинского учета, выданного мне отделом военный сообщений Приволжского Военного округа, прошу пересмотреть мое дело об исключении меня из рядов партии.

            Одновременно нахожу необходимым поставить в известность КОКК о нижеследующих обстоятельствах, игравших в моей жизни самые серьезные роли:

            1.Отец мой, родившийся в средней крестьянской семье, с малых лет прошедший главные этапы бедной пролетарской жизни, занимаясь сначала хлебопашеством и извозом, потом служа чернорабочим на скотобойне и впоследствии поступив приказчиком к Троицким купцам – братьям Яушевым, когда мне было … года, он был командирован в Ташкентское отделение той фирмы и в 1903 году был переведен в Кустанайское отделение кассиром. Будучи по своей натуре очень добрым и отзывчивым и испытав все трудности жизни, отец воспитывал меня и других своих детей, развивая в нас самые гуманные чувства, любовь к бедным и угнетенным, честность и другие. Вращаясь все время среди служащих и рабочих, живших также на хозяйской квартире в одном с нами дворе, развиваемые отцом чувства в нас росли с каждым днем и к 9-10 годам я был чутким, отзывчивым ребенком.

            2.Проучившись четыре года в татарской духовной школе, с двухмесячной подготовкой у частного репетитора по-русски, в 1909 году я поступил во вновь открываемое реальное училище. Здесь, благодаря узко-буржуазной программе, развивающей в детях эгоистическое чувство и ненависть к нерусским или даже вернее к неправославным нациям, во мне зарождаются национальные чувства, жалость и любовь к своим соплеменникам  и к угнетаемым и притесняемым нациям. Эгоизм в той же степени, в которой развивала училищная среда, ко мне не привился. Чувство чиновничьего достоинства, обычно развивающееся в буржуазных школах у юношей, было побеждено развитой родителями любовью к человечеству и природным добрым и мягким характером. Во время империалистической войны во мне зарождаются чувства недоверия и недовольства богом и царем, не принимавшим, по тогдашнему моему воззрению, мер к прекращению братоубийства. Видя жертвы войны с одной стороны и набивающие карманы богачей с другой, у меня создается весьма правильное сознание о причинах и виновниках войны, и ненависть к богачам и тем более тесно соприкасающимися хозяевам возрастает до пределов.

            3.Февральская революция, заставшая меня в седьмом классе реального училища, произвела на меня сильное впечатление. На митингах, собраниях и манифестациях я узнал о тех превратных толкованиях о революции и социалистах, которыми калечили наш ум в училище. В революции я начал искать конец людским страданиям, войне, несправедливости, национальной и социальной розни. Но начавшаяся вскоре антиреволюционная агитация реакционного школьного начальства, лозунг эссеров «Война до победного конца», а также, царивший кругом хаос и явные старания многих использовать революцию для своих эгоистических выгод, сбили меня с толку и послужили причиной моего разочарования в революции.

            4.Октябрьская революция, как и февральская, совершилась как-то незаметно. Приехали  из центра человек 15-20 матросов, организовали Ревком и тем была установлена советская власть. Но вскоре председателем Ревкома оказался местный офицер и поведение Ревкома и его политика мало чем отличалась от политики предшественников. Ответственные работники без стеснения злоупотребляли своим положением. Так, например, комиссар станции Кустанай Кононов за водку и хорошую взятку на моих глазах несколько раз способствовал провозу денег и более ценных товаров нашими хозяевами из Кустанайского отделения, выдавая пропуска и мандаты. Матрос «Алешка» (фамилию которого я не знаю), не отставая ни на шаг, сопровождавших комиссара Кононова, представлял из себя верного холопа и шута, готовый в любой момент развеселить своим балагурством своего господина Кононова. Несмотря на то, что оба они называли себя коммунистами, однако показывали свое отношение к своей идее и народу с самой скверной стороны. Так в марте 1918 года недовольные несправедливостям Кононова заволновались крестьяне на базаре в городе и Кононов спасся от самосуда бегством. Этим обстоятельством воспользовались местные революционеры и разгромили оружейный склад. Совет вынужден был бежать в Троицк. Приехавшая через несколько дней Уральская дружина наложила на Кустанай контрибуцию, которая пала своей тяжестью совершенно не на тех, кого следовало, так как более состоятельные постарались всеми силами отвертеться или уменьшения размера наложенной на них доли.

            Все это влияло на меня – впечатлительного и неопытного юношу разочаровывая и убивая все лучшие природные надежды и действительно, махнув на все рукой, я с тех пор начал готовиться к занятиям в Технологическом институте во втором курсе, к осенним зачетам.

            6.После ухода Советской власти из Кустаная в июне 1918 года была организована самоохрана города. В первый же день к нам во двор явились несколько человек офицеров и частных граждан и стали вскрывать оружейный склад. Один из них – капитан Григорьев, бывший начальник местной команды, руководитель военной подготовки в нашем реальном училище, предложил мне винтовку и записаться в организуемую самоохрану города. От его предложения я отказался, но через два дня, когда многие знакомые стали укорять в индифферентности к интересам города, я также узнал, что эта охрана не представляет из себя боевой единицы и на фронт послана не будет, я записался. В это же время мне хотелось для безопасности от грабителей иметь дома оружие. За время службы в самоохране (10-11 дней) я два раза был в карауле в казначействе, один раз в уличном патруле и один раз ездил в Троицк с поездом, в котором отправляли арестованных большевиков. Меня просили приехать в Троицк мои родственники, так как до прихода чехов там мой двоюродный брат Гариф Усманаев служил секретарем 4-х большевистских организаций, которому приходилось скрываться от белых в течение целого месяца в киргизских аулах. Узнав о том, что отправляют эшелон арестованных под офицерским караулом, я захотел воспользоваться случаем бесплатного проезда и использовал прапорщика Зеленского, с которым вместе учился в реальном училище, для выручки (в случае необходимости) брата Гарифа или его семьи. Я упросил для конвоя взять меня с собой и сверх штата был назначен в конвой. Прибыв на станцию Троицк, я был свидетелем разговора начальника конвоя с одним троицким офицером, приехавшим для приема арестованных. Этот разговор врезался мне в память и послужил причиной скорого ухода моего из самоохраны города. «Сколько человек привезли?» спросил этот офицер. «99» ответил начальник конвоя. «А сколько взяли из Кустаная?». «99» последовал ответ. «Как разве не было побега? Наши троичане из 99 доставили бы не больше девяти» проговорил он со смехом и иронией. От этого разговора меня даже передернуло и я был готов истерзать того кровопийца. Я не допускал в то время и мысли о том, что интеллигентные люди могут быть такими кровожадными. По моему кустанайские офицеры были более гуманны, но все же после того разговора доверие к ним у меня также пропало и по приезду обратно я сейчас же вышел из охраны. В общем во время службы в самоохране я свидетелем расстрелов или зверств со стороны кустанайцев по отношению к арестованным не был и из вышеприведенного разговора заключаю, что даже кустанайские офицеры относились более мягко к арестованным.

            6.25 августа 1918 года меня взяли на действительную военную службу в 5-й Уральский кадровый полк рядовым солдатом. 20 сентября на полковой медицинской комиссии я получил двухмесячный отпуск по болезни. Через некоторое время я узнаю, что в полку получен приказ надеть погоны, установить строгую воинскую дисциплину, прекратить братание офицеров с солдатами и «вообще не разводить керенщину». Желая продолжать образование я старался освободиться от военной службы, а когда узнал об упомянутом приказе твердо решил освободиться совсем. С этой целью я старался сойтись поближе с военными врачами, даже упросить их о менее строгой комиссии. Врач Миронычев и Гольдберг обещали посодействовать, и потому я стал готовиться опять в институт. В это время бывший командир моей роты прапорщик Шмелев предложил мне работу в цензуре. Посоветовавшись с отцом и некоторыми знакомыми я отказался от двух его предложений, мотивируя желанием учиться и необходимостью подготовиться заранее к зачетам. Тогда обратился сам начальник цензуры прапорщик Феклистов, мой бывший товарищ по реальному училищу, предлагая временно поработать у него в качестве цензора татарской и киргизской корреспонденции и обещал устроить мое освобождение от воинской службы и возможно командировку в институт за казенный счет. Я не устоял против такого соблазна и вопреки совета отца поступил в цензуру. Работа моя заключалась  там в политической и уголовной проверке татарских и киргизских писем, проходящих через правительственную почту. Мне было предоставлено право, как и всем цензорам, зачеркивать политические сведения, вырезать их или уничтожать письма. Более серьезные письма должны были задерживаться и передаваться коменданту почты. Будучи ярым националистом в то время, я считал за унижение предавать в руки властей своих соплеменников и потому, соблюдая отчасти инструкцию цензоров для оправдания самого себя, письма, могущие повлечь к аресту автора за недовольство существующей властью, я уничтожал бесследно, а другие пропускал беспрепятственно. Но вскоре я убедился, что мои соплеменники слишком аполитичны и главная переписка спекулятивного характера, так что они не нуждаются в цензоре-соплеменнике. Поэтому я начал перехватывать письма своих знакомых русских, так как другие цензора могли их подвести и предать в руки властей. Благодаря этому я спас двух своих товарищей от верного ареста за недовольство ротным начальством и передачу фронтовых новостей. Несколько подобных, но менее преступных к тогдашнему правительству писем я пропустил с припиской предупреждая об опасности подобных переписок через правительственный почтовый аппарат. Приписки иногда я делал совершенно другого характера, так как я, предупреждая авторов о политической опасности, действовал  по указаниям совести и не разбираясь в принадлежности авторов к какой-либо партии, тем более цензура была по инструкции против не только большевиков, но вообще всех социалистов. Работая исключительно в этом духе я совершенно не предполагал о тайном надзоре над собой, который привел бы меня к могиле, если бы начальник цензуры Феклистов не был моим товарищем по школе. Приблизительно через … со времени поступления моего в цензуру я был вызван в канцелярию цензуры на допрос по делу о трех моих приписках в письмах и незаконном пропуске письмо одного солдата Миасского полка. Он просил в письме своих родителей выслать белье и обувь, жаловался на скверное обращение начальства и, пририсовал плохенький чертеж (кустарный) расположения их казарм и объяснял как можно найти его приезжающим односельчанам и родным, а так же обрисовал карты местности расположения казарм. Зная о необходимости задерживать такого рода письма, я все же задержал и пропустил полностью, так как мне было жалко подводить человека, хотел, что бы ему скорее выслали просимые вещи. После допроса Феклистов, объявил мне, что он вынужден передать дело военно-полевому суду и что мне грозит расстрел или самое меньшее 15 лет каторги. Я, конечно страшно испугался и со слезами стал просить его замять дело. Все-таки я его просил и, дав подписку молчать о службе в цензуре, я уволился со службы. Во время службы я был на переосвидетельствовании и был уволен с военной службы совершенно. После увольнения из цензуры я стал готовиться в институт и в январе 1919 года поехал продолжать образование. О случае с предполагавшимся преданием меня суду вероятно знают бывший заведующий почтово-телеграфной конторой того времени Чермянинов (ныне служащий та же) и старые телеграфисты. Чермянинов знает о приписках же политического характера, которые я несколько раз делал при нем.

            В конечном итоге службы своей в цензуре я честно и открыто могу сказать, что я не способствовал и не предал в руки властей ни одного человека из-за писем, проходивших через мои руки, в чем могу заверить своим честным гражданским и коммунистическим словом.

            Однако излагая подробно свою службы в цензуре, я вовсе не пытаюсь выставить перед партией себя как бы старым коммунистом, а привожу факт моего гуманного отношения к чужой беде, благодаря полученного от родителей воспитания. В противоположность того в то время я даже не читал коммунистической программы.

            7.Вернувшись из Томска в начале мая 1919 года, я узнал о бывшем Жиляевском восстании, о расстреле 4500 повстанцев при усмирении отрядом Сахарова, повидал бесчинства бузулуцких офицеров, узнал об аресте моих знакомых большевиков товарище Зонова и Бокова (последний в 1918 году был секретарем совета) и ненависть в правительству Колчака у меня возросла. К повстанцам и вообще большевикам у меня возникло сострадание. С того времени меня стала преследовать мысль почему же я во время не распознал большевиков и зачем служил в противном им правительстве. Но вскоре я себя успокоил тем, что если не принес пользы пролетариату, то во всяком случае и вреда ему никакого не принес.

            Однако нужно был искать источник средств и я поступил на время летних каникул в контору помощника уполномоченного по продовольствую Троицко-Кустанайского подрайона конторщиком. Числа 20 июля был издан приказ по гарнизону об эвакуации учреждений и служащих призывного возраста. Думая доехать с конторой до Томска, я также решил эвакуироваться. Остаться не решился, во-первых: не знал надолго ли буду отрезан от института и во-вторых, меня испугали тем, что в случае возвращения белых возможны преследования за неподчинение приказу и по подозрению к причастности к большевикам. По пути к Красноярску я заехал в Томск, уехав вперед с почтовым поездом. Там я узнал, что ввиду скопления эвакуированных, невозможно найти службу и по совету некоторых знакомых и товарищей вернулся в вагоны конторы 12 сентября 1919 года.

            Прожив в вагоне в Красноярске с месяц, мы вернулись без разрешения начальства в Н-Николаевск перед сдачей Омска, чтобы быть ближе к дому и при эвакуации раньше других приехать домой. В Н-Николаевске хотели нашу контору раскассировать и уволить служащих, потом решили отправить в Читу, но по просьбе врид помощника уполномоченного нашего Бобкова назначили временно в «БОГОТОЛ», где жили у родственников семьи Бобкова. 28 ноября 1919 года мы прибыли в «БОГОТОЛ» и расположились на квартире местного ремесленника. Он оказался большевиком и по его совету все служащие решили окончательно остаться там до прихода Красной Армии. Он даже обещал нас укрыть от последних отступающих частей колчаковской армии, которые преследовали не желающих эвакуироваться служащих учреждений и т.д. 1 января 1920 года город Боготол был отрезан пришедшими частями Красной Армии и партизанскими отрядами. Через месяц после установления Советской власти я через биржу труда добровольно поступил у управление коменданта станции на должность дежурного конторщика. 3 марта управление было переведено на станцию Ачинск. 18 марта было организованное собрание коммунистической ячейки управления и продовольственного пункта и я вместе с другими сотрудниками вступил сочувствующим. Еще в Красноярске из расспросов пленных красноармейцев я поближе узнал о Советской власти и коммунистической партии, а в Боготоле по поступлении в управление прочитал программу партии, несколько книг о пролетарской революции и советской власти, и найдя их себе по душе и стремлениям сходными, решил послужить пролетариату и тем загладить свои грехи и заблуждения. Совет хозяина квартиры вступить в партию еще более укрепил мое решение и с этим я вступил в партию. В ячейке своим коммунистическим поведением завоевал симпатию и по рекомендации всех 35 членов был представлен в числе 5 человек в члены партии. В начале июня Ачинский Уком утвердил нас членами партии, а 7 человек утвердил кандидатами. 9 июля меня военком назначил секретарем и одновременно конторщиком по оперативной части. 31 июля я организовал муссекцию при Укоме и мусульманскую ячейку РКП, в которые был избран председателем. К сожалению, здесь работать долго не пришлось, так как 4 августа совместно с управлением был командирован на Западный фронт. В то же время я работал в татарском культпросвете.

            8.Во время службы секретарем Военкома управления Военных сооб.армии в моем ведении была шифровальная часть, печати управления, секретные дела с оперативными сведениями и т.д. За правильное ведение и хранение шифровальной части я получил после ревизии телеграфную благодарность от комиссара штаба фронта. Одновременно по предложению Особого отдела 16-й армии я состоял секретным осведомителем его по своему управлению.

            9.За время службы на Самарско-Златоустовской железной дороге по поручению Военкома отдела Военного помощника начальника этой дороги я ревизовал и инструктировал шифровальные отделения отдела военного помощника и управления комендантов станций Самарско-Златоустовской и Вол-Буг. Железных дорог, за что получил от военкома отдела военного помощника устную благодарность.

            10.Будучи военкомом управления коменданта станции Златоуст и военкомом отдела воинских перевозок управления военных сообщений Приво состоял также осведомителем органов ГПУ. Не ставя себе в особую заслугу агентурную работу в органах ГПУ я хочу обратить внимание КОКК и ЦКК на то, что я всегда стремился какую-либо принести пользу Пролетарской республике и исполнял все посильные на мне обязанности коммуниста, так как выразился Ленин, «Каждый коммунист должен быть жандармом революции». Документов о связи с органами ГПУ я по положению не имею, но за справкой КК могут обратиться в ГПУР и ООГПУ. О связи с ними вынужден писать КК, также лишь для того, чтобы взвесить мои заслуги и грехи перед пролетариатом.

            11.Во время службы комиссаром отделения воинских перевозок управления военных сообщений Приво я за свою работу был награжден отрезком сукна на костюм военкомом товарищем Сиваемым, ныне состоящим для особых поручений при военном ком.начальника С.-Зл. Железной дороги. Товарищ Сиваев может выслать копии, представленных за 1921 и 1922 года  в комиссариат центрального управления военных сообщений аттестаций, а также характеристику и отзыв обо мне как коммунисте, как о человеке вообще и техническом работнике. Одновременно сим я послал ему письмо с просьбой выслать по адресам настоящего заявления копии старых аттестаций. О работе моей в Упвосо 16-й армии могут дать отзыв бывшие комиссары его товарищи Бойнов (который находится в настоящее время в Петрограде) и товарищ Зорин Сергей Матвеевич (ныне служащий диспетчером Рязанского отделения службы движения Рязанско-Уральской железной дороги). Кроме того материалы о моей службе в Красной Армии можно получить в комиссариате центрального управления военных сообщений и Упвосо в Самаре.

            12.При нахождении чистки партии в 1921 году Уфимский Губком я представлял автобиографию, указав на службу в самоохране города в 1918 году, в 5 Уральском полку, в конторе уполномоченного по продовольствию и эвакуации в Сибирь, также как и в настоящем заявлении. По службе в цензуре я умолчал, дабы не восстановить против себя своих товарищей. В то же время отчасти сомневался и в подходе к моему откровенному признанию и контрольной комиссии так как могли неверно понять меня и могли исключить из партии, каковое могло привести меня к более сложным последствиям – нервной горячке или даже самоубийству, так как только перед этим перенес возвратный тиф.

            13.Вернувшись из Красной Армии в ноябре 1922 года губком я также поставил в известность до сего времени и лишь потому, что здесь не знали моей работы и поведения. Мне хотелось показать свою службу. Вопреки моему даже социальному заявлению я был Губкомом назначен лектором совпартшколы по образовательным предметам. В заявлении я указал на неподготовленность к воспитательной работе и что за пять лет я все забыл. Однако губком с этим не посчитался и когда выяснилось, что я не могу удовлетворить требования курсантов, из которых есть окончившие ВНУ, по ходатайству заведующего совпартшколой я был снят с должности и вскоре по доносу кого-то обвинен в добровольной службе на Анненкова и белогвардейской милиции и исключен из партии. О службе в самоохране, названной КГКК белогвардейской милицией изложено выше, а в Анненковском отряде, тем более добровольно я не служил и могу доказать свидетелями и документально. При допросе КК не приняла во внимание мою дальнейшую службу в Красной Армии и работу в партии и в протокол не внесено. Не обвиняя КГКК в неправильном суде, я ходатайствую перед КОКК и ЦКК о пересмотре дела, так как члены Кустанайской контрольной комиссии многие потерпевшие еще в то время, когда я был учеником и в настоящее время часто наталкивающиеся на противный партии элемент при разборе моего рода дела могли решать вопрос под влиянием воспоминаний о былом.

            Приводя все вышеизложенное и скрепляя откровенность и правильность своим честным коммунистическим словом, убедительно ходатайствую перед Краевой областной контрольной комиссией о тщательном пересмотре моего дела и приеме вновь в ряды родной мне по духу коммунистической партии. Со своей стороны я полагаю, что период военного коммунизма нами пережит и потому мое заявление должно быть взвешено на самых чувствительных весах и приговор должен быть вынесен, смотря по тому, которая чаша весов перетянет.

            В случае приема меня в партию, прошу немедленно командировать меня в коммунистический университет имени Свердлова и по окончании его использовать по партийной линии.

            В отрицательном же случае прошу смягчения постановления Кустанайской губернской контрольной комиссии и дать то или иное чисто коммунистическое указание Кир.обл.Контрольной комиссии и Кустанайской губернской контрольной комиссии.

            О получении прошу сообщить по адресу: Кустанай, Троицкая улица №60 мне.

            С коммунистическим приветом М.Усманаев.

16 февраля 1923 года

ГАКО П-16 Опись 1 Дело 75